rybushkin

– Ой! А куда?!
На сей раз в глазах у Тамары Павловны был неподдельный интерес. Она даже забыла прижать ладошки к груди.
– Так к Машке же, на утренник! – Ольга удивленно посмотрела на Тамару и покачала головой. Что за странная женщина! Куда еще Стасу собираться посреди рабочего дня? И заспешила по коридору, поглядывая на часы.
Тамара постояла у стеночки, прижимая лапки к груди, еще минуточку, дождалась, пока стихнут на лестнице Ольгины шаги, на всякий случай выглянула в коридор – точно ли хозяйка ушла?
Обернувшись, нет ли кого в коридоре – а то уборщица тетя Маша уж очень любит в самый неподходящий момент вывернуть из за угла со своей тряпкой, а уши у тети Маши – о го го, – Тамара подошла к телефону и набрала хорошо знакомый номер.
Прикрыв трубку сложенной ковшиком ладошкой, Тамара заалокала в трубку:
– Алло? Это я! Ушла… Да, упорхнула. Теперь до вечера не жди, у девчонки у ихней праздник, побежала туда, ага.
У Тамары были самые веские основания опасаться, что, если кто нибудь донесет хозяйке о том, чем она тут занимается, – жди беды. Хозяйка, конечно, тетеха тетехой, но в тихом омуте, как говорится, черти водятся.

* * *

Малиновая «девятка» въехала во двор автосервиса на полном ходу, обдав Ольгу потоками грязной воды из лужи. Брызги веером разлетелись из под колес. В последний момент Ольга успела отскочить, но грязь все равно попала на подол юбки. Ольга судорожно принялась отряхивать подол. Надо скорее скорее счистить грязь, а то хороша она будет на утреннике вся в пятнах, как леопард.
Да что ж за люди вокруг! Ну почему у нас облить человека грязью – в порядке вещей?
Пятна кое как удалось затереть. Ольга посмотрела на свой носовой платок – грязный, скомканный – и бросила его в урну. Все равно не отстирается.
Из машины вразвалочку вышли двое бритых парней в черных кожанках. У одного в зубах была зажата сигарета. Затянувшись и выпустив колечко дыма, парень бросил «бычок» прямо на клумбу, красовавшуюся у въезда, придавил обутой в грубый ботинок ножищей, втаптывая в грязь последние осенние астры, которыми Ольга так гордилась.
От того, как этот парень топтал – походя, даже не взглянув – ее клумбу, которую она сама любовно обустраивала, чтобы было красиво, чтобы радовало глаз, – у Ольги на глаза навернулись слезы. Другая бы на ее месте, наверное, гаркнула на парней: что вы, мол, делаете! Но Ольга не умела ни гаркать, ни на место людей ставить, ни носом тыкать. Она умела легко и весело выполнять любую домашнюю работу, воспитывать детей, составлять квартальные отчеты, готовить завтраки, утирать простуженным домочадцам носы и ставить горчичники. Она умела в зачатке свести на нет любой конфликт в семье, помирить детей, угодить свекрови, которую искренне любила просто потому, что это – мама ее обожаемого, дивного, единственного в мире мужа. Но, столкнувшись с откровенным хамством, Ольга пасовала. Она впадала в ступор, и из глаз сами собой лились слезы – по детски крупные и горькие.
Однажды, когда они со Стасом только только поженились, Ольгу ни за что ни про что, просто по мерзости характера, обхамила продавщица в дачном сельпо. Они приехали к родителям Стаса на выходные, и Ольгу отправили за хлебом, пока Светлана Петровна готовила обед, а Стас с отцом прокачивали у машины тормоза. Вернулась Ольга без хлеба и вся зареванная. Свекровь, узнав, в чем дело, только головой покачала: и угораздило сына привести такую малахольную невестку. Обидели ее, видите ли! Подумаешь! Ничего ужасного продавщица ей не сказала, чтобы так рыдать. И вообще: не нравится тебе, как с тобой работник торговли разговаривает, – так ты не рыдай, а ответь ему, как полагается, чтобы он язык то свой поганый прикусил и делом занимался! А то и жалобную книгу можно потребовать и начальству пожаловаться! А нюни распускать – последнее дело.
– Как она рожать то будет, нежная такая? – пожимала плечами свекровь.
Но с этим Ольга вполне справилась.
…Ольга стояла во дворе автосервиса, глотая слезы. Один из парней – не тот, что топтал клумбу, другой – обернулся к ней:
– Эй! Хозяин где?
– В гараже. Что вы хотели?
– Что хотели – вас не касается, дамочка, – буркнул парень, смерив Ольгу взглядом, и длинно плюнул на асфальт сквозь зубы. – Хозяина позови!
Из глубины гаража появился Стас.
– Вот хозяин, – кивнула Ольга в сторону мужа.
У Стаса было странное, напряженное лицо.
– Стас? – Ольга подошла, дотронулась до его рукава. – Стас?..
– Оль, потом, ладно? – Он вывернулся из под ее руки, шагнул навстречу кожаным парням.
– Стас, у Маши утренник… – Ольга семенила за мужем, а тот и не смотрел на нее.
– Ты иди, иди, Оль… – сказал Стас, даже не обернувшись.

( Read more... )

«Казус Кукоцкого», наверное. Да, современная!»
«Детская?»
«Взрослая!»
Диалог в книжном магазине «Москва».

После отъезда телевидения, но до приезда директрисы из Медведкова и людей из Совета Федерации Марина быстренько провела совещание.
В будущую среду предстоит «клубный день», когда магазин закрывается не в час ночи, а в восемь вечера, и приезжают «члены книжного клуба», самые верные, самые постоянные покупатели и просто друзья.
Марина придумала эти самые «клубные дни», когда можно без толчеи и давки сколько угодно бродить между книжными полками, рассматривать, подчитывать, ставить на место, опять бродить, относить на кассу, кренясь на один бок под тяжестью выбранных книг.
На такие мероприятия съезжались истинные любители, получавшие удовольствие не только от книг, но и от общения друг с другом.
Одна заполошная актриса, игравшая в кино все больше хорошеньких дурочек, всегда приезжала со списком. В этом списке «клубные дни» были помечены на год вперед и против каждого написано, что именно в этот раз покупается.
В тот раз мемуары, в этот раз изобразительное искусство древнего Египта, а в следующий будут книги о зверях для дочери.
– Ты представляешь, – говорила она Марине, которая посмеивалась над ее списком, – я и так, и сяк себя заставляю, видишь, даже график составила! И ничего у меня не получается! Мне всего хочется! Вот я сейчас должна Египет просматривать, а меня, ну, просто невозможно как, тянет к новой Марининой! И еще я хочу Бидструпа и альбом «История лучших горных восхождений» для Димки! Ну, что мне делать?
– Покупай Египет, Маринину и «Восхождения» с Бидструпом!
– Марин, ну, ты понимаешь, что ставить некуда! Ну, ведь некуда ставить! У нас даже под кроватью книги! – говорила актриса, подбираясь к Бидструпу. Маринина уже лежала у нее в корзине. – И половина денег на книги уходит! Лучше б этот твой магазин совсем закрыть!..
На совещании как раз обсуждали предстоящий «клубный день» и студенческие скидки, которые очень продвигала Марина Николаевна. Скидки получали все студенты без исключения, и два раза в год, после сессии, самых активных награждали подарками.
Марина, страсть как не любившая никчемных подарков, всегда билась за них, словно лев.
– Сергей Иванович, – говорила она заместителю, – значит, так. У нас победителей всего три. И мы вполне можем себе позволить подарить им что нибудь по настоящему ценное. Ну, я не знаю! МР3 плейер, телефон, флэш карту для компьютера! Ты в прошлый раз что предлагал дарить, помнишь?
Заместитель пробормотал, что не помнит, хотя помнил прекрасно.
– Ты тогда купил картину с видом арбатских переулков, полное собрание сочинений Моцарта на CD и ежедневник в кожаном переплете. Нет, само по себе это прекрасно, но для студенческих подарков не годится!
Заместитель признался, что не годится.
– Времена сейчас непростые, это всем известно, – поглядывая на собравшихся в кабинете, продолжала Марина Николаевна. – Нужно поддерживать людей, которым совсем несладко. И книги нынче недешевые!.. И если в прошлом году человек мог позволить себе купить книжку и этого не заметить – подумаешь, двести рублей, не деньги, – то сейчас никто особенно не размахивается. Если мы порекомендовали книгу, а она оказалась плохой, или покупатель ждал чего то другого, или нам некогда было его выслушать, когда он объяснял, что именно ему нужно, это значит, что в следующий раз он в магазин не придет. И я надеюсь, это все понимают. Это все понимают?
– Эх, Марина Николаевна, – отозвалась смешливая Катя, – вы лучше скажите, когда времена были простые! И сейчас непростые, и пять лет назад непростые, и когда ремонт делали, были непростые, и когда у нас все витрины футбольные фанаты побили, тоже были непростые. Это какой год был, я не помню?
– Две тысячи второй, – буркнула Марина, – чемпионат мира по футболу. Не помнит она! Вот я его до самой смерти не забуду, этот чемпионат мира!..
– Да это я к чему, – моментально нашлась Катя, – это я к тому, что всегда что нибудь случается, и всегда не вовремя! Вот сейчас кризис случился, и тоже не вовремя!
– Это точно, – согласилась Марина. – Сергей Иванович, не забудь мне показать, какие ты подарки придумал!
– Есть. Покажу.
– Значит, всем спасибо, все на рабочие места.
Время, оставшееся до появления генерального директора издательства «Слава» и неизвестных ей людей из Совета Федерации, Марина употребила на чтение бумаг, которые утром ей подсунула Рита.
Бумаги были как бумаги, ничего нового или необычного Марина там не вычитала. Непонятно, что именно понадобилось от нее Волину, да еще так срочно!..
Рита, несколько раз осторожно заглядывавшая в дверь, обнаружила, что Марина закрыла папку, и быстренько внесла поднос.

( Read more... )

– Помнишь, в советские времена была усушка, утруска и еще что то, я забыл?
– Не помню, – упрямо сказала Марина.
– Не помнишь, потому что еще маленькая была, – с удовольствием объявил муж, которому нравилось, что Марина значительно его моложе.
Это нравилось ему последние двадцать лет, что они были женаты. Время от времени она была девочкой с косичкой, а он взрослым и опытным человеком, вот как сейчас, когда он поучал ее про «усушку» и «утруску».
– В общем, всегда есть естественная убыль!
– Митюш, я все знаю про естественную убыль, но это кем надо быть, чтобы просто так зайти и…
– Ты об этом лучше не думай. Все равно не поймешь! И потом, крадут в основном по мелочи!
– Да это и обидно, Мить! Это значит, что человек пришел и украл, не потому что ему очень надо экзамен сдать, а книжка стоит дорого, и заплатить ему нечем! Это развлечение, что ли, такое?! Какую то ерунду переть, блокноты из канцелярского отдела!
Матвей посмотрел на нее с любовной и насмешливой печалью.
Не то чтобы она была максималисткой, комсомолкой и Зоей Космодемьянской в одном лице, но некоторые человеческие проявления до сих пор обижали и огорчали ее, и она обижалась и огорчалась совершенно искренне, как будто недоумевала, почему люди никак не могут приспособиться жить… хорошо, и живут все время плохо!..
– Мить, – иногда говорила она жалобно, и личико ее становилось совсем детским, и голубые глазищи линяли, делались несчастными, серыми, – ну, ведь это так просто! Я все время всем своим говорю – нельзя делать гадости, и даже, знаешь, не потому, что это Библией запрещено, а потому, что это обязательно потом по башке шарахнет! Ну, совершенно точно!.. Ты мне можешь объяснить, ну зачем они воруют?!
Матвей непременно отшучивался, уверял, что эра милосердия скоро грянет, просто ее наступление несколько откладывается из за несовершенства мира, и предлагал поставить дополнительные камеры наблюдения.
Камеры ставили, воришек иногда ловили, но из за исключительной глупости как самих воров, так и краж, шума никогда не поднимали. Охранники выпроваживали воров вон с указанием больше не пускать, но они все равно возвращались, и их опять ловили – с карандашами или брошюрой «Пояснения к подзаконным актам Конституции РФ, принятым в две тысячи пятом году».
На этот раз попалась рыба покрупнее, как писали в старинных детективных романах.
Антикварный отдел всегда был мечтой Марины Николаевны, очень любившей старинные книги. Маленькой, она никак не могла оторваться от растрепанного красно вишневого тома с вытертой, некогда бархатной крышкой. Текст на каждой странице располагался в две полосы, как в журнале, и перемежался портретами странного вида людей в необыкновенных одеждах и с необыкновенным выражением на лицах. Все портреты были черно белые, бумага с краев желтела, из переплета лезли толстые, жесткие от клея нитки. Маленькая Марина рассматривала портреты – некоторые она любила и подолгу разглядывала, других боялась и пролистывала очень быстро. Текст она никогда не читала – даже не понимала, как за него приняться, там было, как ей казалось, много лишних букв.
Только спустя много лет выяснилось, что красно вишневый том – собрание пьес драматурга Островского, а картинки – портреты артистов Художественного театра, игравших в пьесах.
В ее будущем антикварном отделе ей виделись ряды кожаных переплетов ручной работы и особые стеклянные боксы, где поддерживается температура и влажность, чтобы книгам там, внутри, было хорошо. Она – мастерица придумывать – давно уже знала, как именно оформит этот зал: в духе старинного английского кабинета – с уютными молочными лампами, латунными штучками, стремянками, шкафами с раздвижными деревянными шторками и полосатыми стульями времен королевы Виктории.
Но прошло много лет, прежде чем антикварный отдел удалось организовать – в подвале, куда вела узкая, почти винтовая лестничка, и приходилось ждать, если навстречу уже кто то шел. До кресел времен королевы Виктории дело не дошло, в подвале и так было слишком тесно, зато книг было множество, и какие!..
Здесь подбирали библиотеки скороспелые богачи, им нужны были непременно старинные и самые дорогие волюмы. Несчастные страдальцы были убеждены, что именно такие, старинные и дорогие, книги солидные люди получают по наследству. «Полученные по наследству» книги привозились в загородные особняки из магазина «Москва».
Здесь осторожно пополняли коллекции – кто то собирал особые переплеты, кто то книжные факсимиле, кто то дореволюционного Пушкина.
Здесь за пуленепробиваемым стеклом были выставлены ювелирные шедевры – книги из золота и серебра, и еще инкрустированные изумрудами и рубинами. На изумруды с рубинами тоже был спрос, правда, Марина не слишком понимала, при чем тут книги!
Здесь докупали зеленые тома Голсуорси, восьмидесятого года выпуска, если из собрания сочинений что то пропадало. Здесь продавали те самые книги, за которыми некогда стояли по ночам, отдавали последние деньги, бегали отмечаться в очередь на подписку. Книги все в тех же переплетах, знакомые до мелочей, как лицо старого друга, и объяснение Даши с Телегиным было по прежнему на сто восемнадцатой странице, а бравый «Янки при дворе короля Артура» по прежнему во втором томе, и в этом была не только ностальгия, сладость воспоминаний, но и как будто устойчивость мироздания! Времена изменились, империя рухнула, государство стало каким то не таким, но янки то по прежнему на месте!..
Из антикварного отдела почти никогда не воровали – пытались, но эти попытки моментально разоблачались. Книги здесь были, прямо скажем, недешевые.
– Он один том утащил, – гудел охранник не переставая, и Марине хотелось отмахнуться от него, как от мухи, уж больно назойливо гудел, – и под куртку спрятал. Ну, его камера зафиксировала, а обыскивать мы не имеем права, так что не стали, чтобы не орал, а вообще то следовало бы…
– Где он?
– Да у нас в каптерке.
Марина поднялась по лесенке, ведущей во внутренние помещения магазина, приложила карточку к магнитному замку и распорядилась:
– Значит, этого ко мне в кабинет, а телевизионщиков пока задержите. Я в случае чего ими его припугну!.. А что он утащил?
Охранник отвел глаза и пожал плечами – он в книгах не разбирался. Он вообще не понимал, как можно своровать… книгу! Ну, ладно еще кольцо с бриллиантом, или деньги, или мобильный телефон свистнуть! Но книгу?! На что она нужна?!
Напустив на себя суровый вид, Марина поджидала преступника, и, когда он вошел, удивилась. Он оказался интеллигентным дядечкой с бородкой, в невыразительной зеленой куртке с мехом из «искусственной собачки» на скособоченном капюшоне. Один глаз у него косил, и Марина поняла – наверняка от вранья, как написал кто то великий.

( Read more... )

И тут он вздохнул.
Юля пробралась к ним, поскользнулась, чуть не упала. Волков ее поддержал. Локоть под шубой был твердый и чужой, как железный прут из ограды.
– Ты кто такой? – спросила Юля у гнома.
– Я Павлик, – представился тот, аккуратно засунул купюру в карман курточки и натянул варежку. – Мне нужно сорок шесть рублей семнадцать копеек. Он дал! – И показал на Волкова.
– А почему тебе нужно именно сорок шесть рублей семнадцать копеек?
Мальчишка удивился.
– Потому что батон стоит восемнадцать рублей, а молоко двадцать восемь семнадцать, это все знают! А мне нужен батон и молоко.
Юля посмотрела на Волкова, а он на нее.
– Ты что, на улице живешь? – тихо спросила Юля. – Родителей нету?
– Я дома живу, – сообщил мальчишка, – почему на улице?
Про родителей он ничего не сказал, но Юля не отставала.
– А родители твои где? Ты почему один ходишь? Ты же маленький еще! Мало ли что может случиться!
– Ничего со мной не случится.
– Тебе сколько лет, Павлик?
– Шесть, – гордо сказал мальчишка. – Бабушка говорит, что я для своего возраста очень самостоятельный.
– Это точно, – согласился Волков неприятным голосом, и Юля ткнула его локтем в бок.
– А бабушка где? Дома?
Мальчишка отвел глаза и стал варежкой смахивать снег с бампера волковской машины.
«Какой то кошмар», – подумал Волков.
– Павлик, где ты живешь? Где твоя бабушка? Давай я тебя домой провожу, а по дороге мы молока купим и батон! Давай?
Чего она к нему привязалась, думал Волков с тоской и гневом. Ну, ничего же нельзя сделать, это ежу ясно!..
Ежу, может быть, и было ясно, но только не его жене. Она всегда отличалась упрямством и все делала так, как считала нужным!..
– Ты почему молчишь, Павлик?
– Юль, мне на работу давно пора, так что… – встрял Волков.
– Бабушка умерла, – вдруг, решившись, сказал мальчишка. – Мне тетя Маша из сто тридцатой объяснила, это значит, что мы с ней долго не увидимся. Ну, с бабушкой, значит. А потом увидимся, сказала тетя Маша, – в королевстве. Я мультик смотрел про Снежную Королеву, и там было королевство, и тетя Маша сказала, что бабушку туда забрали. Только я думаю, что навряд ли она в королевстве. Там холодно и делать нечего. Только колдовать, а бабушка колдовать не умеет.
В голове у Волкова опять ударили в гонг, и лошади понеслись по кругу, стуча копытами.
– Почему бабушка… в королевстве? – спросил он зачем то.
– Не знаю, так тетя Маша сказала.
– В царствии, – поправила Юля тусклым голосом, – в царствии небесном. Так тебе тетя Маша объяснила?
– Точно! – просиял мальчишка. – Как это вы угадали? А я вспоминал, вспоминал!.. Она над нами живет, к бабушке в гости ходит. К ней какой то валет должен прийти, а все никак не идет! А бабушка говорила, что он придет, и тетя Маша сказала, что она раньше надеялась, а потом перестала.

( Read more... )

И тут он вздохнул.
Юля пробралась к ним, поскользнулась, чуть не упала. Волков ее поддержал. Локоть под шубой был твердый и чужой, как железный прут из ограды.
– Ты кто такой? – спросила Юля у гнома.
– Я Павлик, – представился тот, аккуратно засунул купюру в карман курточки и натянул варежку. – Мне нужно сорок шесть рублей семнадцать копеек. Он дал! – И показал на Волкова.
– А почему тебе нужно именно сорок шесть рублей семнадцать копеек?
Мальчишка удивился.
– Потому что батон стоит восемнадцать рублей, а молоко двадцать восемь семнадцать, это все знают! А мне нужен батон и молоко.
Юля посмотрела на Волкова, а он на нее.
– Ты что, на улице живешь? – тихо спросила Юля. – Родителей нету?
– Я дома живу, – сообщил мальчишка, – почему на улице?
Про родителей он ничего не сказал, но Юля не отставала.
– А родители твои где? Ты почему один ходишь? Ты же маленький еще! Мало ли что может случиться!
– Ничего со мной не случится.
– Тебе сколько лет, Павлик?
– Шесть, – гордо сказал мальчишка. – Бабушка говорит, что я для своего возраста очень самостоятельный.
– Это точно, – согласился Волков неприятным голосом, и Юля ткнула его локтем в бок.
– А бабушка где? Дома?
Мальчишка отвел глаза и стал варежкой смахивать снег с бампера волковской машины.
«Какой то кошмар», – подумал Волков.
– Павлик, где ты живешь? Где твоя бабушка? Давай я тебя домой провожу, а по дороге мы молока купим и батон! Давай?
Чего она к нему привязалась, думал Волков с тоской и гневом. Ну, ничего же нельзя сделать, это ежу ясно!..
Ежу, может быть, и было ясно, но только не его жене. Она всегда отличалась упрямством и все делала так, как считала нужным!..
– Ты почему молчишь, Павлик?
– Юль, мне на работу давно пора, так что… – встрял Волков.
– Бабушка умерла, – вдруг, решившись, сказал мальчишка. – Мне тетя Маша из сто тридцатой объяснила, это значит, что мы с ней долго не увидимся. Ну, с бабушкой, значит. А потом увидимся, сказала тетя Маша, – в королевстве. Я мультик смотрел про Снежную Королеву, и там было королевство, и тетя Маша сказала, что бабушку туда забрали. Только я думаю, что навряд ли она в королевстве. Там холодно и делать нечего. Только колдовать, а бабушка колдовать не умеет.
В голове у Волкова опять ударили в гонг, и лошади понеслись по кругу, стуча копытами.
– Почему бабушка… в королевстве? – спросил он зачем то.
– Не знаю, так тетя Маша сказала.
– В царствии, – поправила Юля тусклым голосом, – в царствии небесном. Так тебе тетя Маша объяснила?
– Точно! – просиял мальчишка. – Как это вы угадали? А я вспоминал, вспоминал!.. Она над нами живет, к бабушке в гости ходит. К ней какой то валет должен прийти, а все никак не идет! А бабушка говорила, что он придет, и тетя Маша сказала, что она раньше надеялась, а потом перестала.

( Read more... )

И тут он вздохнул.
Юля пробралась к ним, поскользнулась, чуть не упала. Волков ее поддержал. Локоть под шубой был твердый и чужой, как железный прут из ограды.
– Ты кто такой? – спросила Юля у гнома.
– Я Павлик, – представился тот, аккуратно засунул купюру в карман курточки и натянул варежку. – Мне нужно сорок шесть рублей семнадцать копеек. Он дал! – И показал на Волкова.
– А почему тебе нужно именно сорок шесть рублей семнадцать копеек?
Мальчишка удивился.
– Потому что батон стоит восемнадцать рублей, а молоко двадцать восемь семнадцать, это все знают! А мне нужен батон и молоко.
Юля посмотрела на Волкова, а он на нее.
– Ты что, на улице живешь? – тихо спросила Юля. – Родителей нету?
– Я дома живу, – сообщил мальчишка, – почему на улице?
Про родителей он ничего не сказал, но Юля не отставала.
– А родители твои где? Ты почему один ходишь? Ты же маленький еще! Мало ли что может случиться!
– Ничего со мной не случится.
– Тебе сколько лет, Павлик?
– Шесть, – гордо сказал мальчишка. – Бабушка говорит, что я для своего возраста очень самостоятельный.
– Это точно, – согласился Волков неприятным голосом, и Юля ткнула его локтем в бок.
– А бабушка где? Дома?
Мальчишка отвел глаза и стал варежкой смахивать снег с бампера волковской машины.
«Какой то кошмар», – подумал Волков.
– Павлик, где ты живешь? Где твоя бабушка? Давай я тебя домой провожу, а по дороге мы молока купим и батон! Давай?
Чего она к нему привязалась, думал Волков с тоской и гневом. Ну, ничего же нельзя сделать, это ежу ясно!..
Ежу, может быть, и было ясно, но только не его жене. Она всегда отличалась упрямством и все делала так, как считала нужным!..
– Ты почему молчишь, Павлик?
– Юль, мне на работу давно пора, так что… – встрял Волков.
– Бабушка умерла, – вдруг, решившись, сказал мальчишка. – Мне тетя Маша из сто тридцатой объяснила, это значит, что мы с ней долго не увидимся. Ну, с бабушкой, значит. А потом увидимся, сказала тетя Маша, – в королевстве. Я мультик смотрел про Снежную Королеву, и там было королевство, и тетя Маша сказала, что бабушку туда забрали. Только я думаю, что навряд ли она в королевстве. Там холодно и делать нечего. Только колдовать, а бабушка колдовать не умеет.
В голове у Волкова опять ударили в гонг, и лошади понеслись по кругу, стуча копытами.
– Почему бабушка… в королевстве? – спросил он зачем то.
– Не знаю, так тетя Маша сказала.
– В царствии, – поправила Юля тусклым голосом, – в царствии небесном. Так тебе тетя Маша объяснила?
– Точно! – просиял мальчишка. – Как это вы угадали? А я вспоминал, вспоминал!.. Она над нами живет, к бабушке в гости ходит. К ней какой то валет должен прийти, а все никак не идет! А бабушка говорила, что он придет, и тетя Маша сказала, что она раньше надеялась, а потом перестала.

( Read more... )

– Не нужно мне никаких “попозже”! – рявкнул Леонтьев. – Знаю я эти ваши “попозже”! Мне тебя потом по всей редакции искать радости мало! Отвечай, Лидия, что там с Кольцовым?!
– Ничего. Все как обычно. – Она старалась говорить спокойно. Она ни в чем не была виновата и прекрасно это знала. Больше того, и Леонтьев это прекрасно знал.
– Обычно – это когда журналист договаривается с кем то, едет и берет интервью, – процедил Леонтьев сквозь зубы, опуская глаза на бумаги. – Так все происходит обычно. А сейчас у нас что происходит?!
Это был “наезд” ради “наезда”, и они – все трое! – понимали это и делали вид, что не понимают.
– Игорь Владимирович, – начала Лидия тоном, несколько более официальным, чем обычно, – вчера на летучке я докладывала о положении дел с компанией “Янтарь”. С ее главой пообщаться невозможно. Пресс служба и юридическая служба стоят насмерть, как наши под Брестом. Пока не начался процесс, они не хотят разговаривать ни с кем из журналистов.
– Ни с кем? – переспросил Игорь неприятным голосом. – Ни с кем из журналистов? Если вы не читаете газет, Лидия Юрьевна, могу вам сообщить, что Тимофей Кольцов заявлен сегодня в программе “Зеркало” на втором канале.
– Как? – ошарашенно переспросила Лидия, совершенно позабыв о том, что должна “делать лицо и держать тон”.
– Очень обыкновенно. Дать посмотреть программу или ты мне и так поверишь?
– Игорь, я честно долблю их каждый день по сорок раз. Барышни на ресепшэне уже знают меня по голосу. Пресс служба переадресовала меня к главе юридической службы, но с ним тоже поговорить невозможно, я обшаюсь с каким то его пятнадцатым помощником, да и то не каждый день, а только когда он до меня снисходит…
– Ты понимаешь, что это – все? – Как настоящий журналист Игорь несколько сгущал краски. – Твоя статья после “Зеркала” никому не будет нужна! Я не хочу подбирать объедки за теми, кто успел раньше, ясно тебе? Это информация, а не фабрика по производству галош! Нужно работать, землю рыть, а не ссылаться на какую то там, черт побери, юридическую службу!
Это было обидно и несправедливо. Даже для Игоря Леонтьева, большого начальника и вообще “первого в Риме”.
Он давно был осведомлен о том, что с судостроительной компанией “Янтарь” у Лидии все застопорилось на самой начальной стадии. Пресс служба охраняла Великого и Могучего Тимофея Кольцова, как целая стая преданных сторожевых собак. Раньше такого никогда не было.
Промышленник и политик Тимофей Кольцов не особенно ладил с прессой, но все же был лоялен, и пробиться к нему на интервью было делом сложным, но в принципе возможным. В прошлом году он с блеском выиграл губернаторские выборы в своей родной Калининградской области и стал еще менее доступен, но все же какие то шансы у журналистов оставались. Добраться до него стало совсем невозможно, когда начался судебный процесс. Директор судостроительного завода “Янтарь”, одного из многочисленных кольцовских промышленных предприятий, подал в суд на хозяина.
Случай был совершенно беспрецедентный.
Журналисты насторожились.
Директор завода выступил по первому каналу и объявил на весь белый свет, что Тимофей Кольцов бандит и жулик. Это утверждение повторила влиятельная московская газета, и пишущее сообщество задумалось: одни выборы – в удельные князья – только что прошли, другие выборы – в цари – были еще далеко. Связываться с такой акулой, или скорее королевской коброй, просто так не стал бы даже самоубийца. Значит, решили журналисты, за этой внезапной атакой стояло что то – или кто то! – еще более тяжелое и влиятельное.
Тимофей Кольцов прославился тем, что никого и ничего не боялся, в большую политику никогда не лез и к олигархам “первого эшелона”, которые шеренгами маршировали по телевизионным экранам, не принадлежал. Его победа на выборах казалась совершенно невероятной. Он медленно и тяжело говорил, почти ничего не обещал, был грузен и неповоротлив и на фотографиях выглядел так, что казалось, будто его насильно втиснули в слишком узкие рамки. Но на него работали профессионалы, самые лучшие профессионалы, которых только можно было найти. Все его минусы они ловко и незаметно обращали в плюсы, а недостатки использовали так, что они становились достоинствами. Даже покушение на него было подано пресс службой не как бандитская разборка, а как попытка избавиться от честного и неподкупного предпринимателя. Говорили еще, что в области у него действительно порядок, что он задавил и извел наркоту – неслыханное дело для портового города! – что в отделе кадров завода “Янтарь” заявлений о приеме лежит на десять лет вперед, что дороги он починил, что рыболовную флотилию прибрал к рукам, а не продал за бесценок норвежцам. Искушенный журналист Лидия Шевелева была совершенно уверена, что девяносто процентов из этого можно отнести на счет недюжинного таланта сказителей из его пресс службы, но даже оставшиеся десять процентов вызывали уважение и некоторую робость.
Когда директор завода затеял судиться, дверь в империю под названием “Тимофей Кольцов”, и так приоткрытая лишь наполовину, захлопнулась с чудовищным чугунным грохотом. Неизвестно, кто именно принял решение не подпускать журналистов на пушечный выстрел – сам ли Тимофей Ильич или его продвинутая пресс служба, – но решение было принято, чугунная дверь захлопнулась, журналисты остались по эту сторону. И сколько они ни подпрыгивали, сколько ни вытягивали шеи, сколько ни становились друг другу на плечи, разглядеть, что происходит за стеной, никому не удавалось.
И вот теперь “Зеркалу” удалось.
Неужели удалось?
– Может, это просто… реклама? – осторожно спросила Лидия. – Никакого Кольцова они не ждут, но хотят, чтобы все их смотрели?
– Очень умно, – ответил Леонтьев зло, – и очень похоже на правду. Кроме того, мне совершенно наплевать, чего они там хотят. Я знаю, чего я хочу! Я хочу интервью с Кольцовым, а у меня его нет и, я так понимаю, не будет. А? Не будет?
– Игорь… – начала расстроенная Лидия, но он перебил:
– Сегодня вечером я жду точного ответа, будет или не будет интервью. В зависимости от этого я приму решение.
– Какое решение, Игорь? – Лидия начала злиться. Она не студентка практикантка с журфака и не пустоголовая фифа, едва умеющая писать по русски. Она журналист, и у нее есть чувство собственного достоинства.
– Пойди и позвони Кольцову, – приказал Леонтьев. – О результатах доложишь.
Стас курил и углубленно изучал собственный макет, как будто это было нечто невиданное. Грязное оконное стекло заливал серый дождик. Лидия зачем то потрогала пунцовые щеки, повернулась и пошла к двери, очень прямо держа спину.
– Зря ты так, – негромко проговорил Стае, когда дверь за ней закрылась.
– Нормально, – поморщившись, ответил Игорь. – Проглотит.
Он не мог и не хотел ничего объяснять. Он знал, что механизм запущен, время пошло и изменить уже ничего невозможно.

( Read more... )

Этого Егор вынести не мог.
– Дед, моих денег хватит на то, чтобы прокормить пятнадцать Димок до конца жизни! Вместе с женами, детьми и внуками. – Он кое как вытерся и швырнул полотенце на пол. – Где мой халат?! Куда его дела Светлана Пална? Куда она вечно все девает?!
– Светлана Павловна у нас уже год как не работает, Егор, – произнес дед с сочувствием. – У нас работает Наталья Васильевна.
– Да хрен с ними обеими! – заорал Егор и, выдернув из корзины сухое полотенце, обмотал его вокруг пояса. – Все! Хватит! Я иду спать! И отстаньте от меня все!!!
Когда дубовая дверь в спальню с чудовищным грохотом захлопнулась за его возмущенной спиной, из дедовой комнаты выглянул Димка. Дед приложил палец к губам и на цыпочках двинулся к нему. Как заговорщики, они осторожно прикрыли за собой дверь и посмотрели друг на друга.
– Ну что? – спросил Димка шепотом. – Орет?
– Орет, – согласился дед.
– Выгонит? – спросил Димка, помедлив.
– Ну конечно, нет! – Дед возмущенно взмахнул старческой рукой в синих венах, как будто Димка спросил у него невесть какую глупость. – Он же твой брат. Он тебя любит.
– Да! – сказал Димка с ненавистью. – Любит!
– Давай спать, Дима, – попросил дед устало. – Я тебя подниму в восемь, и ты пойдешь в институт.
Димка промолчал.
Он совершенно точно знал, что ни в какой институт завтра не пойдет и никогда не пойдет.
Завтра он найдет подлеца Пашку и тех ублюдков, что пристали к Егору на улице, и поговорит с ними по своему. А еще через несколько дней его здесь не будет.
Он начнет новую жизнь далеко от своих поганых родственников, и все у него будет хорошо.
Только бы ничего не сорвалось.
У него будет много денег, крутая машина и любая девица, которую он только пожелает.
Осталось продержаться всего несколько дней.

* * *

– Шевелева! – Игорь Леонтьев на секунду поднял голову от разложенного перед ним на столе макета завтрашнего номера. – Зайди!
Лидия, с разгону пролетевшая было мимо его кабинета, притормозила и вошла, слегка запыхавшись.
– Привет, Лид, – поздоровался сегодняшний выпускающий Стае Смирнов. Он стоял за стулом Леонтьева, заботливо наклонившись через его плечо, как подобострастный чиновник из чеховской пьесы, который ловит каждое слово столоначальника. Впечатление портили только дорогие очки, сдвинутые на кончик носа, сигарета и трубка мобильного телефона, кое как засунутая в нагрудный карман рубахи. Стае не был подобострастным чиновником, он был высококлассным редактором, и его согнутая спина и поза “чего изволите?” объяснялись не столько трепетом перед начальством, сколько постоянным, нестерпимым желанием доказать шефу, что он, Стас Смирнов, делает газету лучше всех.
– Привет, – сказала Лидия и улыбнулась Стасу. Леонтьев раздраженно шелестел бумагами, – очевидно, что то в них было не так, как нужно.
– Лидия, – заговорил он, не поднимая глаз, – я дождусь когда нибудь материала о Тимофее Кольцове или нет?
“Ходишь, ходишь в школу, а тут – бац! – вторая смена…” – быстро подумала Лидия.
– Игорь, ты же знаешь, что у него какая то совершенно непробиваемая юридическая служба, – осторожно, как будто пробуя зыбкую болотную почву, начала Лидия. – Они со мной не разговаривают, и все. В пресс службе говорят, что нет санкции руководства. Пардон, мадам.
– Мне наплевать на юридическую службу, – отчетливо выговорил Игорь, подняв наконец глаза от бумаг. – Я поручил тебе взять интервью. Поручил, между прочим, уже давно. Через неделю это интервью можно будет смело засунуть в… в одно место. И я даже знаю, в какое, – договорил он. Лидия вдруг с изумлением обнаружила, что он едва сдерживается. Очевидно, с утра ему от кого то крепко досталось и он погнал волну дальше – на подчиненных.
– Может, я макет оставлю, а сам попозже зайду? – с некоторым опозданием предложил Стае из за кресла.

( Read more... )

На этот раз она кивнула – согласилась.
Родионов злился уже всерьез, и почему то страшно важным казалось, чтобы она рассказала, и именно ему.
Он терпеть не мог никаких тайн, не в книгах, а в жизни. Недоговоренностей. Намеков. Ужимок и прыжков.
Он и с одной из своих жен развелся потому, что никогда и ничего не мог от нее добиться. Ее мама так научила.
В женщине должна быть загадка, вот как научила ее мама, и Родионов с этими загадками совершенно измучился. Она… как бишь ее звали… никогда и ничего не говорила прямо. Обо всем он должен был догадываться, даже о том, что она хочет к Восьмому марта. Если он догадывался неправильно, обида была грандиозной, как битва под Аустерлицем. За время их совместной жизни он изучил все признаки надвигающегося Аустерлица: он приезжал домой, а она пряталась где то в глубине квартиры, не отвечала на его зов, и он должен был ее искать, а найдя, томительно и безрезультатно выяснять, что такое случилось, почему она сидит одна в темной комнате. Она отодвигалась от него по дивану, надувала губы, молчала, и это означало только одно – опять он неправильно разгадал загадку, опять оплошал! Оказывается, утром на его «Коммерсант» она положила увядшую розу из вчерашнего букета, и по этой розе он должен был догадаться, что она хочет ужинать в ресторане «Роза ветров», а он, занятый мыслями о работе и вообще утренними делами, ни о какой «розе ветров» и думать не думал, да и ту, увядшую, спровадил в помойное ведро.
Вот к вечеру и вышел Аустерлиц!
От подобного рода «женских секретов» у Родионова начинало ломить зубы, а в особо тяжелых случаях еще и глаз подергивался, как у припадочного.
– Я хочу поговорить с Лидой Поклонной, – объявила Маша, на которую он злился, пожалуй, так же, как на ту свою бывшую жену. – И еще с этим ее продюсером. Почему у них такая паника началась из за статьи про развод, а?
– Маш, всегда противно, когда про тебя в газете пишут всякую чушь!
– Неприятно, но не до истерики же, Дмитрий Андреевич! Вот про вас написали в начале весны, что вы сделали операцию по перемене пола и что вы на самом деле женщина из Новосибирска! Помните?
– Как не помнить, – пробормотал Родионов.
– Там даже фотографии были, – продолжала Маша вкрадчиво и осторожно. Осторожность следовало соблюдать, потому что и так он был зол, того и гляди, начнет орать и топать ногами, такое с ним бывало. – И легенда гласила, что вы из женской баскетбольной сборной Новосибирского университета, поэтому и рост у вас такой… не женский, рост то ведь нельзя операцией прибавить!
Родионов отчетливо зафыркал.
– Ну вот. У вас же не было истерики. И мы на газету даже в суд не подавали! – сказала Маша.
– Да какой смысл на нее подавать, если!…
– Вот именно, Дмитрий Андреевич. Оскорбительного ничего, а так… чушь и ерунда, и больше ничего, и Марков тогда, помните, на совещании сказал, что связываться мы не будем. Припугнуть припугнем, судом, в смысле, а связываться не станем.
– Помню, помню, ну и что?!
– А то, что Лида Поклонная не вчера родилась и замуж вышла не за принца Альберта, для которого репутация – все, весь смысл жизни! У нее муж актер, и она сама тоже какая никакая актриса! И из за чего весь сыр бор? Она же почти в истерике была!
– И что ты у нее спросишь?…
Маша подумала секунду.
– Я еще не знаю. Но вчера она в кустах разговаривала со Стасом Головко о каком то сроке. А потом весь вечер делала вид, что его не знает. Даже не взглянула на него ни разу. Почему?
– Почему?
– Я не знаю. Я хочу понять.
Родионов раздраженно пожал плечами, открыл было рот, чтобы что то возразить, но в это самое время высокие двустворчатые двери распахнулись и появился Нестор. В руках у него был серебряный поднос с кофейными чашками.
– Кава! – провозгласил Нестор торжествующе. – Кава з вершками!
Маша и Родионов смотрели на него во все глаза.
– Никого немае? – удивился Нестор, бочком просеменил к столу и пристроил на него поднос. – Так просили же каву!
Великий писатель детективщик замычал и большими шагами вышел прямиком в окно, где на лужайке скучал милиционер – или как там они называются на мове?…
Маша отпила кофе, который оказался таким же холодным и слабым, как и предыдущий, – из вежливости. Нестор сладко ей улыбнулся и взял себе чашку.
– Замучился, – пожаловался он и сложил губы трубочкой, приготовившись пить. – Эта что ж такое творится, когда вчора все было так чудэсненько, а сэгодни така бэда приключилась. И Мирослава Макаровна расстроены…

( Read more... )

Марков слушал, не перебивая. И про обстоятельства, и про то, что осталось немного, хотя на самом деле много, и про то, что на прошлой неделе у Родионова сделался насморк и из за насморка он не мог полноценно трудиться, и еще про то, что в Москве жара, как обычно в конце мая, и про что то столь же бессмысленное.
К концу речи Родионов себя ненавидел.
Марков же остался невозмутим, только чуть заметно пожал плечами под безупречной белой рубахой голландского полотна.
За это чуть заметное пожатие плеч, за странное выражение, мелькнувшее в лице издателя, за сигарету, которую он не торопясь вытащил и так же не торопясь прикурил, Родионов готов был его убить. Этот человек, почти одного с ним возраста и, насколько Родионову известно, не родившийся членом английской королевской фамилии, держался безукоризненно и очень продуманно – так, что тертый калач Родионов моментально начал чувствовать себя кругом виноватым и практически ни на что не годным.
– Я все понимаю, – произнес Марков и посмотрел на свою сигарету. – Но у нас план, и мы опоздаем, если вы продержите рукопись еще, скажем, месяц. А типография? Вы же бизнесмен, Дмитрий, и не можете не понимать, что такое… обязательства.
Родионов чуть не завыл.
Да, да, он отлично понимает, что такое обязательства! Да, он знает, что рукописи нужно сдавать вовремя! Да, он знает, что издательство на его задержках теряет время и деньги!!!
Ну, расстреляйте меня! Ну, спихните меня с Крымского моста!
Но, черт побери, что я могу поделать, если все мои герои до одного вдруг решили, будто история, которую я для них придумал, никуда не годится?! То есть, может быть, она годится для каких то других героев, но эти отказываются маршировать дружными рядами в ту сторону, в которую я их направляю!! В один голос они вопят, что я должен изменить историю или придумать других героев, которые как раз пойдут куда надо, а у меня план, видите ли!
Кажется, Марков отлично понимал, о чем именно думает Родионов, потому что вдруг улыбнулся и смешно почесал затылок. У него, при всей внешней безупречности, была такая чудная манера, и это как то примиряло Родионова с действительностью, с тем, что Марков все время его опережает, заставляет играть на своем поле.
И еще одна мысль была совершенно убийственной. Мысль, что Марков… прав.
Прав, и все тут. Рукописи нужно сдавать вовремя. Есть обязательства, и от них никуда не денешься. Если их невозможно выполнить, лучше всего их на себя не брать. И точка.
Отворилась матовая стеклянная дверь, сделанная в стиле хай тек, вошла Катя и внесла подносик. На подносике стояли маленькая чашечка кофе, приятно запотевшая бутылка минеральной воды и вазочка с конфетами. Конфеты были как в детстве, в хорошо знакомых, вкусных бумажках: «Трюфели», «Столичные», «Вечерний звон». Те, что еще несколько лет назад невозможно было купить в магазине, их приходилось «доставать» или мечтать о том, что дадут в «заказе» – двести граммов.
Сердясь, Родионов взял «Трюфель», развернул бумажку и положил его в рот. Пальцы, испачканные коричневой шоколадной пылью, он вытер под столом о джинсы. Хорошо, что Марков не видел!…
– Так когда же?…
– Думаю, что недели через две, – невнятно из за конфеты за щекой сказал Родионов. – Никак не раньше.
– Но через две недели рукопись будет точно?
– Думаю, что да.
– Дмитрий, мне хотелось бы все таки знать совершенно точно!
Черт бы его побрал! Черт бы побрал все на свете рукописи, всех писателей и всех издателей!
Не отвечая, Родионов прожевал конфету и глотнул кофе из чашки. Кофе был скверный, слабый и теплый. Он любил горячий и крепкий.
– Через две недели книга будет.
– Может быть, вы пока пришлете редактору то, что готово на сегодняшний день, чтобы мы могли запустить в работу хотя бы обложку? Хотя бы.
– Пришлю, – обреченно пообещал Родионов. Интересно, за две недели он успеет собрать и вразумить героев?… Или предстоит еще одна пытка и верчение ужом, будто на раскаленной сковородке?!
– Жаль, что вы не успеваете, – заметил Марков бесстрастно. – Мы же собирались выпустить новинку в конце зимы! Впрочем, сейчас об этом уже можно не говорить, мы все равно опоздали, а к лету никто никаких новинок не выпускает – мертвый сезон!
«Зачем только я стал писать эти романы, – думал Родионов обреченно. – Сидел бы себе дома, смотрел бы телевизор, пил пиво, плевал в потолок и разжирел бы, как средний американец, вес которого составляет в среднем килограммов сто десять! Или больше?…»
Одним глотком он допил скверный кофе и уже приподнялся, чтобы идти, и тут вдруг вспомнил, зачем он пришел.
Телефонный звонок, черт возьми! Он же явился к Маркову, чтобы рассказать ему про звонок и угрозы, а вовсе не затем, чтобы лепетать и оправдываться!…
Родионов несколько приободрился и вернул себя на стул.
– Валентин, у меня случилось небольшое чрезвычайное происшествие.

( Read more... )