rybushkin

– Не буду. Давай компьютер, и я поеду.
– Кофе?
– Данилов, ну тебя в баню с твоими манерами! Я не хочу кофе! Я хочу компьютер.
– Сейчас получишь.
Замшевый чемоданчик с ноутбуком, которым Данилов пользовался только в поездках, был задвинут на нижнюю полку стеллажа. Данилов вытащил его и придирчиво осмотрел. Ни пыли, ни пятен не было на замшевой шкуре чемоданчика – домработница Нинель Альбертовна убирала на совесть. Чемодан от поездки к поездке никогда не открывался, но педантичный Данилов должен был посмотреть, все ли в порядке. Пока он расстегивал и застегивал «молнии» на боку, лазал в боковой карман, проверяя «мышь», далекими отрывистыми трелями зашелся мобильный телефон, и Грозовский сказал в отдалении: «Алло!»
Данилов вышел в холл и аккуратно поставил чемоданчик на пол возле Грозовского.
Марк хмуро глянул на него и отвернулся.
– Нет, – буркнул он в телефон, – пока нет. Не могу. Не могу, сказал! Хорошо. Да. Да. Але! – крикнул он в сторону кухни, куда удалился вежливый Данилов, чтобы не слышать, о чем говорит Грозовский. – Данилов, я поехал, спасибо!
– У тебя неприятности?
– С чего ты взял? – спросил Марк фальшиво. – Компьютер верну недели через две или даже раньше.
– Не спеши, – ответил Данилов вежливо, – он мне пока не нужен.
– Хоть бы пригласил куда посмотреть, что ты строишь! Или боишься, что отобью клиентуру?
– Марк, я ничего не боюсь. А пригласить пока некуда, ничего интересного у меня нет.
У него был очень интересный дом, его любимый дом, с забором из речного камня, с подвесными лестницами, с теплыми мозаичными полами, с английским гобеленом на стене.
Под клочьями этого самого гобелена кто то написал голубой краской: «Это только начало».
Никто не знал, что Данилов проектирует дом для Тимофея Кольцова. Он никому не говорил об этом. Даже Марта узнала всего два дня назад. Тимофей Ильич был фигурой слишком серьезной, а заказ от него удачей почти не правдоподобной, чтобы просто так болтать о ней. Данилову было совершенно ясно, что, если Кольцов останется доволен, он, Данилов, как спутник шпион, повинующийся тайному приказу, сразу выйдет на другую орбиту. Орбиту, гораздо более близкую к центру вселенной, чем его нынешняя.
Ему было шестнадцать лет, когда он понял, что из него ничего не выйдет.
Понял не он один, а и все вокруг. Дальнейшая его жизнь обратилась в попытку доказать окружающим, особенно семье, – господи, разве у него есть семья?! – что он кое чего стоит.
Ему никто не верил. Над ним все смеялись – даже «друг детства» Олег Тарасов. Его жалели – оказывается, академик Знаменская тоже его жалела.
Строить дома чужим богатым людям – что за плебейство, что за странное занятие для молодого человека из хорошей семьи! Мне нравится эта работа, мама.
Она не может тебе нравиться! Что ты хочешь продемонстрировать нам с отцом, Андрей? Ты не можешь писать, не хочешь заниматься музыкой, тогда что же?
Нелепые чертежи, подсчеты? Сколько нужно цемента и сколько оконных рам? Это твоя профессия? Ты всерьез хочешь нас убедить в этом?!
К тридцати годам он перестал кого бы то ни было в чем бы то ни было убеждать. Он работал, искал заказы, зарабатывал мало и нерегулярно. Когда однажды мать в порыве родительских чувств пригласила его на очередное публичное мероприятие в честь отца, выяснилось, что у Данилова нет смокинга. Идти в костюме было нельзя – в приглашении было ясно написано, что форма одежды «вечерняя», – и Данилов не пошел вовсе.
«До чего ты дошел, Андрей», – с усталым презрением сказала мать, позвонив ему на следующее утро, в восемь часов.
Заказ от Тимофея Кольцова был словно его признанием, подтверждая, что он на самом деле что то собой представляет, что его профессия – тоже профессия, пусть и связанная, с цементом, батареями и немецкой краской «Садолин».
– Слушай, Данилов, – неожиданно сказал Грозовский, уже почти выдвинувшийся за дверь, – говорят, что дом одного уважаемого человека разгромили, а дом этот ты проектировал. Правда это?
Данилов не ожидал ничего подобного.
Марк Грозовский ничего не мог знать про дом Тимофея Кольцова. Сам Данилов никому ничего не говорил. Сотрудники были предупреждены, да Марк и не знал никого из его сотрудников!
Дом разгромили в субботу. Сегодня понедельник. Откуда Марк мог узнать?!
– Я не знаю, о чем ты говоришь, – ответил Данилов ровным тоном, который так хорошо ему удавался. – Какой уважаемый человек?

( Read more... )

Пекла пироги. Болтала – все для того, чтобы он сменил гнев на милость. Иногда ей удавалось его умаслить, и он быстро возвращался в состояние нормального человека. Иногда молчание затягивалось, и тогда Марта ненавидела его родителей.
Сзади возмущенно засигналили, и она поняла, что проспала зеленый светофор. Машина тронулась с места, ее обгоняли, возмущенные и негодующие лица проплывали с обеих сторон.
Опять за рулем баба! Спасенья никакого нет от баб на дороге! Научись водить сначала, а потом на шоссе выезжай!
– И что? – осторожно спросила Марта. – Ты… согласился выступать?
– Черт побери, – отчетливо выговорил никогда не ругавшийся Данилов, – нет, конечно.
– Данилов, не переживай, – быстро сказала она, – можно подумать, что это в первый раз.
Вся беда и была в том, что число раз не имело значения. Каждый новый раз было так же больно и обидно, как в первый.
– Не хочу говорить об этом. – Данилов перестал смотреть в окно, глянул на Марту и неожиданно потрепал ее по макушке. – Спасибо, что приехала.
– Пожалуйста. Ты уже решил, что станешь делать дальше? В смысле детективного расследования?
– Я должен выяснить, почему Веник мне наврал, а он был на самом деле, где были мои сотрудники и откуда взялся янтарь. Еще мне нужно съездить в больницу и поговорить с охранником.
– Если он жив.
– Да. Если он жив и может разговаривать. И они замолчали – на этот раз до самой Сретенки. Молчали каждый о своем. Марта даже позабыла включить свою любимое «Русское радио».
– Ну что, – спросила она, осторожно приткнув «Ниву» к сугробу, – поедем в ресторан? Или неохота?
– Пойдем лучше домой, – попросил Данилов, что то чаю хочется горячего.
– Давай, – моментально согласилась Марта. Ей тоже хотелось чаю и не хотелось в ресторан.
– А Надежда Степановна? – спросил Данилов уже на лестнице. – Как она относится к тому, что ты у меня ночуешь?
– Никак. Она знает, что у нас с тобой… высокие отношения. А потом я же у тебя не каждый день ночую!
Очень жаль, почему то подумал Данилов.
Может быть, если бы она ночевала у него каждый день, ему было бы не так страшно возвращаться. Делать этот последний шаг. Вставлять ключ в замок.
Покрываться унизительным потом.
С ней он ничего не боялся – никаких призраков в углах.
– Проходи. – Он распахнул двери в квартиру, в привычное тепло и домашний запах. – Замерзла?
Марта кивнула, стаскивая щегольские ботиночки.
Она любила хорошую обувь.
– Я тебе сейчас дам твои тапки.
«Ее» тапки он привез из Австрии, меховые, замшевые, со смешной вышивкой. Он полез в шкаф и еще рылся там, когда Марта вдруг спросила с ужасом:
– Что это такое?
Цепляясь головой за вещи, он вынырнул из шкафа.
– Где?
– Вон. На твоих ботинках.

( Read more... )

– Ничего, еще разок послушаешь! Да если б не ты, мы бы Нонку так пристроили, что тебе и во сне не приснится! И жила бы она сейчас, здравствовала, детей растила, а она на кладбище лежит! Да за нее до тебя знаешь кто сватался?! – Веник бросил сковороду, на которой что то деловито нюхал во все время обличительной речи, подошел к Данилову, как бы намереваясь схватить его за грудки, но не схватил, а, наоборот, отвернулся и хлопнул ладонью по столу. Стол тоже был чем то накрыт, и звук получился неубедительным. – Ты знаешь, кто за нее сватался?! Так нет, надо было тебе влезть, а теперь ты нами брезгуешь!
– Все, – спросил Данилов, – закончил? Или еще продолжать намерен?
– А ты мне рот не затыкай!..
– Я тебе ничего не затыкаю. Можешь продолжать, а я пока выйду, посмотрю твой ремонт.
– Да что смотреть!.. Нечего там смотреть!.. Грязища и больше ничего!.. Я на зарплату живу, мне архитекторы не по карману.
– Ну да, – согласился Данилов.
Веник что то пробормотал себе под нос, как будто выругался, а может, и в самом деле выругался и, сильно стукнув, поставил сковородку на плиту.
Данилов знал меню назубок – сначала справедливый гнев, потом немного обличительных речей, потом нечто жалостливое, а на закуску что нибудь родственно добродушное.
– Зачем ты меня искал, Вениамин?
– Я же сказал, что мать в больнице, – ответил Веник с ненатуральным удивлением, – ты что, не понял?
Конечно, он понял. Только дело было вовсе не в матери. Сколько Данилов знал свою жену и ее братца, они были неизменно и железобетонно равнодушны к родительнице. Она же души в них не чаяла, служила истово и упоенно, завтраки обеды подносила, носочки стирала, творожок самый свежий добывала, ботинки чистила и обожала, обожала… За три года совместной жизни его жена ни разу самостоятельно не убрала постель – Данилов уезжал раньше, чем она вставала, и на это многотрудное дело была брошена теща. Теща приезжала, подавала завтрак, убирала постель, подавала одежду, убирала посуду – и так каждый день.
– В какой она больнице, и чем я могу помочь? – Данилов все таки пристроился на табуретку, но дубленку из рук так и не выпустил, сложил на коленях.
Меховой ком прямо перед носом очень ему мешал, но расставаться с ним он не желал.
– Да ничего особенного, – сказал Веник рассеянно и, примерившись, вылил на сковороду яйцо. Сковорода зашипела, и Веник страдальчески сморщился. – Я вчера, сам понимаешь, коньяк водкой запил.
– Молодец, – тоскливо похвалил Данилов. Он прекрасно знал, зачем его позвали, и теперь хотел только одного – побыстрее отделаться. Еще он знал, что быстро отделаться не удастся – придется слушать, поддакивать, кивать, спрашивать, иначе Веник обидится, раскапризничается, тогда с ним не оберешься хлопот. Главное – результат все равно будет тот же, а времени уйдет в три раза больше. Времени и нервов.
И еще ему нужно выяснить, где был Веник вчера утром, не ездил ли, часом, за город, на дачку Тимофея Кольцова?..
– Вчера у одного брокера день рождения был, – продолжал Веник, отворачиваясь от яичницы, как от пыточного стола, – ему из Еревана коньячишко переслали. Ну, мы выпили. Еще вина выпили. А потом в баре водкой догнались. Жалко, что ты не сообразил про пиво.
– Ты же говорил, что вы в пятницу на работе… выпили. А вчера была суббота. Или теперь биржа и по субботам работает?
– Биржа по субботам не работает, – отрезал Веник, начиная раздражаться, – в пятницу мы на работе пили, а в субботу здесь. У меня.
– Здесь? – поразился Данилов.
Он полчаса искал более или менее чистую табуретку, чтобы на нее сесть.
Он представить себе не мог, что можно принимать гостей в квартире, охваченной ремонтом, как войной. Что за радость принимать гостей в такой квартире? Пить коньяк в запахе краски и на известковых кляксах? Переставлять стремянку и придерживать ее рукой, чтобы не упала, прежде чем открыть дверь в туалет?
– У меня, может, и не шикарно, – начал Веник, – но зато я один! Никто над душой стоять не будет, замечаний делать тоже, рожу кривить, поучать! Что хочу, то и ворочу! И, между прочим, мужики ко мне с удовольствием!.. Только чтоб от своих дур хоть на день отвязаться!..
– А где Ася? И Павлик?
– А нигде! Съехали! И черт с ними!.. Данилов достал сигарету из собственной пачки.
– Куда съехали? Ты что? Поссорился с Асей?
– Я с ней развожусь! – брякнул Веник и посмотрел с жалобной гордостью. – Достала она меня, зараза!.. Ну вот совсем достала!.. Не могу больше! Я из за нее ничего не могу! Вся жизнь пройдет, пока я тут с ними!.. Хватит. Все. Алименты буду платить, пока Пашка маленький, а потом вырастет, все поймет.
– Ну конечно, – согласился Данилов, – это ты, Веник, здорово придумал.
В общих чертах он знал, чем Ася могла не угодить своему воинственному мужу. Наверное, денег просила. С работы, наверное, ждала – так, чтобы не каждый вечер к полуночи. К Павлику в школу небось отправляла – пойди, пойди, поговори, ты же отец, а у него опять двойка по математике! По субботам с ребенком в цирк или на родительские шесть соток – копать, поливать, пилить. Армянский коньяк, наверное, не слишком уважала, особенно когда с водкой.
Теперь она уехала, и Веник то ли празднует освобождение, то ли заливает горе. Совсем плохи дела.

( Read more... )

Я не смогу.
– Я не смогу, – повторил он вслух и посмотрел на Тарасова умоляюще, – я лучше тогда совсем не приду, Олег. Ты же знаешь, что я не могу говорить в микрофон. Да еще стоять на… – Слово «сцена» не выговорилось, застряло в Данилове, и Олег сжалился.
– Нет там никакой сцены. Нужно просто сказать в микрофон, что ты гордишься отцом, знаешь, сколько сил он вкладывает в свою работу, как ему помогает мать и что то в этом духе. Данилов, хоть раз в жизни нужно показать родителям, что ты их тоже любишь.
– Тоже?
– Конечно, они тебя любят, и ты их любишь тоже, – произнес Олег с нажимом, – ну что ты из всего на свете делаешь проблемы!
Конечно, он делает проблемы из всего на свете. Он и есть самая большая проблема своих родителей.
Самое главное – мать так до сих пор и не поверила в то, что тогда он на самом деле не смог больше играть. Она считала, что он просто притворялся.
Притворялся, чтобы доставить ей боль и унижение. И еще, чтобы увильнуть от занятий, которые были ему не по силам, потому что он оказался лентяем. Лентяем и тряпкой.
«Ты должен взять себя в руки. Ты просто распускаешься, Андрей! Человек должен контролировать свои поступки».
Теперь она прислала Олега для того, чтобы он взял Данилова в руки. Раз уж ее сын сам не может.
– Олег, я не стану выступать с микрофоном, даже если там нет… сцены. Я не могу. Ты прекрасно это знаешь. Ты можешь позвонить матери и сказать, что ты меня не уговорил, вот и все. На тебя она не обидится.
– Она хочет, чтобы все знали, что нет никакой ссоры и что все нормально, – пробормотал Тарасов, сосредоточенно глядя на дорогу. – Вы же почти не общаетесь! Ты что, думаешь, тусовке это неизвестно?
– Мне наплевать на тусовку, – ровным голосом сказал Данилов. Паника чуть отпустила его, но совсем не убралась. Данилов чувствовал ее, свернувшуюся кольцами, – удав приберегал жертву на ужин, только чуть придушил и отпустил, контролируя, однако, каждое ее движение.
– Тебе наплевать, а им нет! Твой отец – мировая знаменитость, гений, бог знает кто! Он в России бывает раз в год, а может, и реже! Хоть раз в год ты можешь обойтись с ним по человечески?!
– Нет, – ответил Данилов холодно, – не могу.
И они замолчали.
– Ну и черт с тобой, – выпалил наконец Тарасов, – ну и звони сам и говори, что выступать не хочешь. Я звонить не буду.
– Я не могу, – повторил Данилов, понимая, что это ничего не изменит, – я не могу выступать. Моя мать об этом отлично знает.
– Она считает, что ты должен взять себя в руки.
– Я пытался, – сказал Данилов и откашлялся, – но не смог. И сейчас не смогу.
– Тогда скажи ей об этом сам.
– Она меня ни о чем не просила.
– Она поручила мне попросить тебя. Ты что? На самом деле ничего не понимаешь?! Она ни за что не станет просить тебя сама. Она такая же гордая, как ты, Данилов.
От его гордости ничего не осталось, когда он стоял голый посреди комнаты, а медицинские светила качали головами и сочувствовали его матери.
– Зря ты так, – помолчав, сказал «друг детства», – родителей, особенно таких, как твои, нужно любить и лелеять.
– А таких, как твои?
Тарасов улыбнулся холодной улыбкой ящерицы, уставшей ждать свою стрекозу.
– Мои родители тут ни при чем, Данилов. Мои родители всю жизнь в секретном НИИ просидели, за колючей проволокой. В полдевятого уходили, в полшестого приходили. По выходным в Егорьевск на огород ездили. Сначала на электричке, а потом на «Запорожце». «Хрущевку» на Сиреневом бульваре тридцать лет выслуживали.
– При чем здесь «хрущевка»?!
– При том, что со мной никто так не валандался, как с тобой, Данилов! Учителей не нанимал, скрипку из Италии не привозил, к профессорам не устраивал. И комнаты своей у меня не было, и гувернантки тоже.

( Read more... )

– Там никого не было.
– Там точно кто то стоял!..
Он поводил фонарем по стене, и луч уперся в старую фотографию. Анфиса схватила Юру за рукав.
– Что это такое?! – с ужасом спросила она.
Он посмотрел на нее, смутно сожалея, что не может посветить ей в лицо.
– Это фотография, Анфиса. Просто фотография. Очень старая. Видите, ретушь?
Анфиса отцепилась от его локтя и подошла поближе. Тени ползали по фотографии, словно портрет гримасничал.
– Господи, как это он такую ужасную фотографию в спальне повесил?
– Может, она ему нравилась?
– Как она может нравиться, если это…
Тут она вдруг замолчала, словно какая то мысль вдруг пришла ей в голову.
Юра Латышев молчал, давая ей прийти в себя.
– Юр, а что здесь было раньше?
– Раньше – это когда?
– Раньше – до того, как построили этот дом? Он же не такой старый, как наш, да?
– Видимо, нет, не такой.
– Значит, тут что то должно было быть до него. Что тут было?
Он улыбнулся, и в темноте она услышала, что он улыбнулся.
– Я ее знаю, – сказал он весело, – меня тогда здесь не было. Надо у бабушки вашей спросить или у Клавдии.
– Извините. Я забыла, что вы…
«Она забыла, что я никто? Она забыла, что я садовник, телохранитель, водитель и мусорщик, как в одноименном концептуальном кино про возвышенных людей? Она забыла, что это не я вырос в бабушкином доме, а она сама? Она забыла, что я… просто прислуга?»
– Какая странная фотография. Очень странная.
– Почему? Обыкновенная фотография времен Первой мировой войны.
Анфиса взяла у него фонарь, подошла и посветила в упор.
– Юра, – сказала она сердито. – Вы, как все, ей богу! Смотрите и видите только то, что хотите видеть! Какой еще Первой мировой войны?! Поглядите внимательно!
Он взглянул – просто потому, что она его об этом просила. Что там можно высмотреть и при чем тут фотография?!
Человек на фотографии был в фуражке и шинели, нафабренные усики лихо закручены вверх. Глаза, густо подведенные щедрым ретушером, казались очень яркими на бледном лице. Фон был расплывчатый и какой то не слишком понятный, не разберешь. Погоны тоже были не очень отчетливые, и Юра Латышев придвинул поближе, чтобы рассмотреть.
Вот черт побери!..
– Ну что? – спросила Анфиса и покосилась на него. Его подбородок почти лежал у нее на плече. – Увидели?
Он увидел, но… как то не поверил своим глазам, что ли.

( Read more... )

– Да с его собственной стороны в сто раз удобней, – нетерпеливо сказала бабушка, – что там к нему проникать то, когда забора путевого нет как нет! Одни дыры. В заборе дыры, зато парников развел!..
Но Анфиса совсем не это имела в виду.
Юра знал, где калитка, соединяющая участки. Юра знал в саду каждое дерево и каждый куст. Юра видел в темноте, как кот Архип, а может, даже и лучше.
Юра сказал – осмотр места происшествия!
– Нет, – снова начала бабушка после непродолжительного молчания, – мы думаем не с той стороны. Что мы вообще знаем про Петра Мартыновича? Кроме того, что он совал мне под нос свое гуано?
Вся компания призадумалась. Архип сдержанно зевнул.
– Я знаю, что он живет тут с тех пор, как купил участок, – продолжала бабушка. – А до этого вроде бы в аксаковской школе преподавал… вы не помните, что он преподавал, Клавдия Фемистоклюсовна?
– Вроде историю, Марфа Васильна!
– Так и есть. Историю. Пенсионер уже несколько лет. Была сестра, мать, я смутно их помню. Остались племянники, Геннадий Геннадьевич и Владимир Геннадьевич. Всю жизнь живут в Москве и ничего собой не представляют. Приезжали редко, не каждый год. Ни про каких других родственников я ничего не слыхала. А вы, Клавдия Фемистоклюсовна?
– Так и я ничего, Марфа Васильна!
– Значит, можно считать, что их нет. Похоже, дело не в родственниках.
– Что то должно было случиться накануне, – вдруг сказал Юра. – Совсем недавно. Только что?
– Почему вы думаете, что накануне, Юра?
– Потому что его жизнь никак не менялась с годами. – Он достал из кармана сигареты, но закуривать не стал, тихонько положил пачку на стол рядом с собой. Бабушка покосилась на пачку. – А это самое привидение, которое его пугало, появилось совсем недавно, три или четыре дня назад. Незадолго до этого что то должно было произойти. Что то такое, что вызвало появление этого призрака, так сказать.
– Ну, мы вряд ли сейчас сможем это установить, – заметила Анфиса. – Мы его совсем не знали.
– Пионеры к нему ходили, – вставила Клавдия и деликатно высморкалась в свой грандиозный платок, – он их учил, что ли! Я сколько раз видала – идут!..
– Какие сейчас пионеры, Клава?!
– Да откуда мне знать?! Ребята какие то из Аксакова! Идут себе и идут. Прошлой, осенью меня увидели и давай кричать, – а я яблоки только собрала! – бабка, мол, угости яблочком! Ну, я и дала. А что, думаю, не дать? Не дам, думаю, так они еще, черти, сами за ними полезут! Ну, они набрали яблок в эти рюкзаки свои страшенные и дальше пошли. К нему, видно.
– Юра, – распорядилась Анфиса, – нужно выяснить, какие именно пионеры приходили к Петру Мартыновичу и зачем! Наверное, для этого вам придется съездить в школу.
Юра кивнул, как бы признавая за ней право распоряжаться.
– А дверь? – задумчиво спросила Марфа Васильевна сама у себя. – Дверь почему были открыта? Кого он мог впустить и когда? И почему на ночь глядя? Или он впустил днем?
– Нет, не получается, – тоже задумчиво сказал Юра, – если днем, то как он оказался в постели? Да еще в пижаме?! Вряд ли он пустил кого то на ночлег. Как правило, у него никого никогда не бывало, если мы не ошибаемся. Если он, допустим, встал и открыл дверь, то вряд ли его удалось бы так просто задушить. Если человек не спит, он должен сопротивляться, когда его душат, правильно я понимаю?
– Ну, если только он не мечтает, чтобы его задушили, – невозмутимо заявила Марфа Васильевна. – Клавдия Фемистоклюсовна, поставили бы вы чаю, право слово! Самовар совсем холодный!
– Конечно, поставлю. Господи, и печенье! Я же печенье испекла! Что ж вы молчите, Марфа Васильевна, если вы этим печеньем всю плешь мне проели, когда я пекла то! Вредно для фигуры, потолстеем! Подождите, подождите, ребята, не пейте холодный и без печенья!..
Она подхватила самовар и, громко топая, умчалась на кухню.
Бабушка вытащила из портсигара следующую сигарету.
Анфиса соображала.
– Юра, а во сколько вы вчера выпустили Грега?
Грег – московская сторожевая со слоновьими лапами и медвежьей башкой – содержался в вольере на той стороне сада, которая была обращена к реке. Выпускать его днем было опасно и незачем, потому что, при всем своем дивном добродушии и повышенной пушистости, он готов был кого угодно на участок пустить, но уж точно никого не выпускал, пока Юра ему не приказывал выпустить.
Однажды, вернувшись из Москвы, он застал на усадьбе небольшую обезумевшую толпу совершенно разных людей. Возглавлял ее Иван Иванович Калитин, заскочивший на полчаса и застрявший до позднего вечера. Почтальонша Курочкина, принесшая с почты кипу журналов, подозрительный тип в холщовых брючках, который притащился вместе с почтальоншей и был пущен на участок по недосмотру Клавдии Фемистоклюсовны. Тип утверждал, что он агитатор кандидата в депутаты Елкина. И непосредственно сам кандидат Елкин, который родства с подозрительным типом не признавал, а к бабушке заехал с нижайшей просьбой выступить перед ветеранами в его пользу. При этой охрана кандидата маялась снаружи и изнемогала от бессилия. Они то пытались подозвать невозмутимого Грега к забору – а он не шел, конечно, – то заглядывали в щели, которых не было, а один даже пистолет достал – как видно, в ажитации находился.

( Read more... )

– Ой! А куда?!
На сей раз в глазах у Тамары Павловны был неподдельный интерес. Она даже забыла прижать ладошки к груди.
– Так к Машке же, на утренник! – Ольга удивленно посмотрела на Тамару и покачала головой. Что за странная женщина! Куда еще Стасу собираться посреди рабочего дня? И заспешила по коридору, поглядывая на часы.
Тамара постояла у стеночки, прижимая лапки к груди, еще минуточку, дождалась, пока стихнут на лестнице Ольгины шаги, на всякий случай выглянула в коридор – точно ли хозяйка ушла?
Обернувшись, нет ли кого в коридоре – а то уборщица тетя Маша уж очень любит в самый неподходящий момент вывернуть из за угла со своей тряпкой, а уши у тети Маши – о го го, – Тамара подошла к телефону и набрала хорошо знакомый номер.
Прикрыв трубку сложенной ковшиком ладошкой, Тамара заалокала в трубку:
– Алло? Это я! Ушла… Да, упорхнула. Теперь до вечера не жди, у девчонки у ихней праздник, побежала туда, ага.
У Тамары были самые веские основания опасаться, что, если кто нибудь донесет хозяйке о том, чем она тут занимается, – жди беды. Хозяйка, конечно, тетеха тетехой, но в тихом омуте, как говорится, черти водятся.

* * *

Малиновая «девятка» въехала во двор автосервиса на полном ходу, обдав Ольгу потоками грязной воды из лужи. Брызги веером разлетелись из под колес. В последний момент Ольга успела отскочить, но грязь все равно попала на подол юбки. Ольга судорожно принялась отряхивать подол. Надо скорее скорее счистить грязь, а то хороша она будет на утреннике вся в пятнах, как леопард.
Да что ж за люди вокруг! Ну почему у нас облить человека грязью – в порядке вещей?
Пятна кое как удалось затереть. Ольга посмотрела на свой носовой платок – грязный, скомканный – и бросила его в урну. Все равно не отстирается.
Из машины вразвалочку вышли двое бритых парней в черных кожанках. У одного в зубах была зажата сигарета. Затянувшись и выпустив колечко дыма, парень бросил «бычок» прямо на клумбу, красовавшуюся у въезда, придавил обутой в грубый ботинок ножищей, втаптывая в грязь последние осенние астры, которыми Ольга так гордилась.
От того, как этот парень топтал – походя, даже не взглянув – ее клумбу, которую она сама любовно обустраивала, чтобы было красиво, чтобы радовало глаз, – у Ольги на глаза навернулись слезы. Другая бы на ее месте, наверное, гаркнула на парней: что вы, мол, делаете! Но Ольга не умела ни гаркать, ни на место людей ставить, ни носом тыкать. Она умела легко и весело выполнять любую домашнюю работу, воспитывать детей, составлять квартальные отчеты, готовить завтраки, утирать простуженным домочадцам носы и ставить горчичники. Она умела в зачатке свести на нет любой конфликт в семье, помирить детей, угодить свекрови, которую искренне любила просто потому, что это – мама ее обожаемого, дивного, единственного в мире мужа. Но, столкнувшись с откровенным хамством, Ольга пасовала. Она впадала в ступор, и из глаз сами собой лились слезы – по детски крупные и горькие.
Однажды, когда они со Стасом только только поженились, Ольгу ни за что ни про что, просто по мерзости характера, обхамила продавщица в дачном сельпо. Они приехали к родителям Стаса на выходные, и Ольгу отправили за хлебом, пока Светлана Петровна готовила обед, а Стас с отцом прокачивали у машины тормоза. Вернулась Ольга без хлеба и вся зареванная. Свекровь, узнав, в чем дело, только головой покачала: и угораздило сына привести такую малахольную невестку. Обидели ее, видите ли! Подумаешь! Ничего ужасного продавщица ей не сказала, чтобы так рыдать. И вообще: не нравится тебе, как с тобой работник торговли разговаривает, – так ты не рыдай, а ответь ему, как полагается, чтобы он язык то свой поганый прикусил и делом занимался! А то и жалобную книгу можно потребовать и начальству пожаловаться! А нюни распускать – последнее дело.
– Как она рожать то будет, нежная такая? – пожимала плечами свекровь.
Но с этим Ольга вполне справилась.
…Ольга стояла во дворе автосервиса, глотая слезы. Один из парней – не тот, что топтал клумбу, другой – обернулся к ней:
– Эй! Хозяин где?
– В гараже. Что вы хотели?
– Что хотели – вас не касается, дамочка, – буркнул парень, смерив Ольгу взглядом, и длинно плюнул на асфальт сквозь зубы. – Хозяина позови!
Из глубины гаража появился Стас.
– Вот хозяин, – кивнула Ольга в сторону мужа.
У Стаса было странное, напряженное лицо.
– Стас? – Ольга подошла, дотронулась до его рукава. – Стас?..
– Оль, потом, ладно? – Он вывернулся из под ее руки, шагнул навстречу кожаным парням.
– Стас, у Маши утренник… – Ольга семенила за мужем, а тот и не смотрел на нее.
– Ты иди, иди, Оль… – сказал Стас, даже не обернувшись.

( Read more... )

«Казус Кукоцкого», наверное. Да, современная!»
«Детская?»
«Взрослая!»
Диалог в книжном магазине «Москва».

После отъезда телевидения, но до приезда директрисы из Медведкова и людей из Совета Федерации Марина быстренько провела совещание.
В будущую среду предстоит «клубный день», когда магазин закрывается не в час ночи, а в восемь вечера, и приезжают «члены книжного клуба», самые верные, самые постоянные покупатели и просто друзья.
Марина придумала эти самые «клубные дни», когда можно без толчеи и давки сколько угодно бродить между книжными полками, рассматривать, подчитывать, ставить на место, опять бродить, относить на кассу, кренясь на один бок под тяжестью выбранных книг.
На такие мероприятия съезжались истинные любители, получавшие удовольствие не только от книг, но и от общения друг с другом.
Одна заполошная актриса, игравшая в кино все больше хорошеньких дурочек, всегда приезжала со списком. В этом списке «клубные дни» были помечены на год вперед и против каждого написано, что именно в этот раз покупается.
В тот раз мемуары, в этот раз изобразительное искусство древнего Египта, а в следующий будут книги о зверях для дочери.
– Ты представляешь, – говорила она Марине, которая посмеивалась над ее списком, – я и так, и сяк себя заставляю, видишь, даже график составила! И ничего у меня не получается! Мне всего хочется! Вот я сейчас должна Египет просматривать, а меня, ну, просто невозможно как, тянет к новой Марининой! И еще я хочу Бидструпа и альбом «История лучших горных восхождений» для Димки! Ну, что мне делать?
– Покупай Египет, Маринину и «Восхождения» с Бидструпом!
– Марин, ну, ты понимаешь, что ставить некуда! Ну, ведь некуда ставить! У нас даже под кроватью книги! – говорила актриса, подбираясь к Бидструпу. Маринина уже лежала у нее в корзине. – И половина денег на книги уходит! Лучше б этот твой магазин совсем закрыть!..
На совещании как раз обсуждали предстоящий «клубный день» и студенческие скидки, которые очень продвигала Марина Николаевна. Скидки получали все студенты без исключения, и два раза в год, после сессии, самых активных награждали подарками.
Марина, страсть как не любившая никчемных подарков, всегда билась за них, словно лев.
– Сергей Иванович, – говорила она заместителю, – значит, так. У нас победителей всего три. И мы вполне можем себе позволить подарить им что нибудь по настоящему ценное. Ну, я не знаю! МР3 плейер, телефон, флэш карту для компьютера! Ты в прошлый раз что предлагал дарить, помнишь?
Заместитель пробормотал, что не помнит, хотя помнил прекрасно.
– Ты тогда купил картину с видом арбатских переулков, полное собрание сочинений Моцарта на CD и ежедневник в кожаном переплете. Нет, само по себе это прекрасно, но для студенческих подарков не годится!
Заместитель признался, что не годится.
– Времена сейчас непростые, это всем известно, – поглядывая на собравшихся в кабинете, продолжала Марина Николаевна. – Нужно поддерживать людей, которым совсем несладко. И книги нынче недешевые!.. И если в прошлом году человек мог позволить себе купить книжку и этого не заметить – подумаешь, двести рублей, не деньги, – то сейчас никто особенно не размахивается. Если мы порекомендовали книгу, а она оказалась плохой, или покупатель ждал чего то другого, или нам некогда было его выслушать, когда он объяснял, что именно ему нужно, это значит, что в следующий раз он в магазин не придет. И я надеюсь, это все понимают. Это все понимают?
– Эх, Марина Николаевна, – отозвалась смешливая Катя, – вы лучше скажите, когда времена были простые! И сейчас непростые, и пять лет назад непростые, и когда ремонт делали, были непростые, и когда у нас все витрины футбольные фанаты побили, тоже были непростые. Это какой год был, я не помню?
– Две тысячи второй, – буркнула Марина, – чемпионат мира по футболу. Не помнит она! Вот я его до самой смерти не забуду, этот чемпионат мира!..
– Да это я к чему, – моментально нашлась Катя, – это я к тому, что всегда что нибудь случается, и всегда не вовремя! Вот сейчас кризис случился, и тоже не вовремя!
– Это точно, – согласилась Марина. – Сергей Иванович, не забудь мне показать, какие ты подарки придумал!
– Есть. Покажу.
– Значит, всем спасибо, все на рабочие места.
Время, оставшееся до появления генерального директора издательства «Слава» и неизвестных ей людей из Совета Федерации, Марина употребила на чтение бумаг, которые утром ей подсунула Рита.
Бумаги были как бумаги, ничего нового или необычного Марина там не вычитала. Непонятно, что именно понадобилось от нее Волину, да еще так срочно!..
Рита, несколько раз осторожно заглядывавшая в дверь, обнаружила, что Марина закрыла папку, и быстренько внесла поднос.

( Read more... )

– Помнишь, в советские времена была усушка, утруска и еще что то, я забыл?
– Не помню, – упрямо сказала Марина.
– Не помнишь, потому что еще маленькая была, – с удовольствием объявил муж, которому нравилось, что Марина значительно его моложе.
Это нравилось ему последние двадцать лет, что они были женаты. Время от времени она была девочкой с косичкой, а он взрослым и опытным человеком, вот как сейчас, когда он поучал ее про «усушку» и «утруску».
– В общем, всегда есть естественная убыль!
– Митюш, я все знаю про естественную убыль, но это кем надо быть, чтобы просто так зайти и…
– Ты об этом лучше не думай. Все равно не поймешь! И потом, крадут в основном по мелочи!
– Да это и обидно, Мить! Это значит, что человек пришел и украл, не потому что ему очень надо экзамен сдать, а книжка стоит дорого, и заплатить ему нечем! Это развлечение, что ли, такое?! Какую то ерунду переть, блокноты из канцелярского отдела!
Матвей посмотрел на нее с любовной и насмешливой печалью.
Не то чтобы она была максималисткой, комсомолкой и Зоей Космодемьянской в одном лице, но некоторые человеческие проявления до сих пор обижали и огорчали ее, и она обижалась и огорчалась совершенно искренне, как будто недоумевала, почему люди никак не могут приспособиться жить… хорошо, и живут все время плохо!..
– Мить, – иногда говорила она жалобно, и личико ее становилось совсем детским, и голубые глазищи линяли, делались несчастными, серыми, – ну, ведь это так просто! Я все время всем своим говорю – нельзя делать гадости, и даже, знаешь, не потому, что это Библией запрещено, а потому, что это обязательно потом по башке шарахнет! Ну, совершенно точно!.. Ты мне можешь объяснить, ну зачем они воруют?!
Матвей непременно отшучивался, уверял, что эра милосердия скоро грянет, просто ее наступление несколько откладывается из за несовершенства мира, и предлагал поставить дополнительные камеры наблюдения.
Камеры ставили, воришек иногда ловили, но из за исключительной глупости как самих воров, так и краж, шума никогда не поднимали. Охранники выпроваживали воров вон с указанием больше не пускать, но они все равно возвращались, и их опять ловили – с карандашами или брошюрой «Пояснения к подзаконным актам Конституции РФ, принятым в две тысячи пятом году».
На этот раз попалась рыба покрупнее, как писали в старинных детективных романах.
Антикварный отдел всегда был мечтой Марины Николаевны, очень любившей старинные книги. Маленькой, она никак не могла оторваться от растрепанного красно вишневого тома с вытертой, некогда бархатной крышкой. Текст на каждой странице располагался в две полосы, как в журнале, и перемежался портретами странного вида людей в необыкновенных одеждах и с необыкновенным выражением на лицах. Все портреты были черно белые, бумага с краев желтела, из переплета лезли толстые, жесткие от клея нитки. Маленькая Марина рассматривала портреты – некоторые она любила и подолгу разглядывала, других боялась и пролистывала очень быстро. Текст она никогда не читала – даже не понимала, как за него приняться, там было, как ей казалось, много лишних букв.
Только спустя много лет выяснилось, что красно вишневый том – собрание пьес драматурга Островского, а картинки – портреты артистов Художественного театра, игравших в пьесах.
В ее будущем антикварном отделе ей виделись ряды кожаных переплетов ручной работы и особые стеклянные боксы, где поддерживается температура и влажность, чтобы книгам там, внутри, было хорошо. Она – мастерица придумывать – давно уже знала, как именно оформит этот зал: в духе старинного английского кабинета – с уютными молочными лампами, латунными штучками, стремянками, шкафами с раздвижными деревянными шторками и полосатыми стульями времен королевы Виктории.
Но прошло много лет, прежде чем антикварный отдел удалось организовать – в подвале, куда вела узкая, почти винтовая лестничка, и приходилось ждать, если навстречу уже кто то шел. До кресел времен королевы Виктории дело не дошло, в подвале и так было слишком тесно, зато книг было множество, и какие!..
Здесь подбирали библиотеки скороспелые богачи, им нужны были непременно старинные и самые дорогие волюмы. Несчастные страдальцы были убеждены, что именно такие, старинные и дорогие, книги солидные люди получают по наследству. «Полученные по наследству» книги привозились в загородные особняки из магазина «Москва».
Здесь осторожно пополняли коллекции – кто то собирал особые переплеты, кто то книжные факсимиле, кто то дореволюционного Пушкина.
Здесь за пуленепробиваемым стеклом были выставлены ювелирные шедевры – книги из золота и серебра, и еще инкрустированные изумрудами и рубинами. На изумруды с рубинами тоже был спрос, правда, Марина не слишком понимала, при чем тут книги!
Здесь докупали зеленые тома Голсуорси, восьмидесятого года выпуска, если из собрания сочинений что то пропадало. Здесь продавали те самые книги, за которыми некогда стояли по ночам, отдавали последние деньги, бегали отмечаться в очередь на подписку. Книги все в тех же переплетах, знакомые до мелочей, как лицо старого друга, и объяснение Даши с Телегиным было по прежнему на сто восемнадцатой странице, а бравый «Янки при дворе короля Артура» по прежнему во втором томе, и в этом была не только ностальгия, сладость воспоминаний, но и как будто устойчивость мироздания! Времена изменились, империя рухнула, государство стало каким то не таким, но янки то по прежнему на месте!..
Из антикварного отдела почти никогда не воровали – пытались, но эти попытки моментально разоблачались. Книги здесь были, прямо скажем, недешевые.
– Он один том утащил, – гудел охранник не переставая, и Марине хотелось отмахнуться от него, как от мухи, уж больно назойливо гудел, – и под куртку спрятал. Ну, его камера зафиксировала, а обыскивать мы не имеем права, так что не стали, чтобы не орал, а вообще то следовало бы…
– Где он?
– Да у нас в каптерке.
Марина поднялась по лесенке, ведущей во внутренние помещения магазина, приложила карточку к магнитному замку и распорядилась:
– Значит, этого ко мне в кабинет, а телевизионщиков пока задержите. Я в случае чего ими его припугну!.. А что он утащил?
Охранник отвел глаза и пожал плечами – он в книгах не разбирался. Он вообще не понимал, как можно своровать… книгу! Ну, ладно еще кольцо с бриллиантом, или деньги, или мобильный телефон свистнуть! Но книгу?! На что она нужна?!
Напустив на себя суровый вид, Марина поджидала преступника, и, когда он вошел, удивилась. Он оказался интеллигентным дядечкой с бородкой, в невыразительной зеленой куртке с мехом из «искусственной собачки» на скособоченном капюшоне. Один глаз у него косил, и Марина поняла – наверняка от вранья, как написал кто то великий.

( Read more... )

И тут он вздохнул.
Юля пробралась к ним, поскользнулась, чуть не упала. Волков ее поддержал. Локоть под шубой был твердый и чужой, как железный прут из ограды.
– Ты кто такой? – спросила Юля у гнома.
– Я Павлик, – представился тот, аккуратно засунул купюру в карман курточки и натянул варежку. – Мне нужно сорок шесть рублей семнадцать копеек. Он дал! – И показал на Волкова.
– А почему тебе нужно именно сорок шесть рублей семнадцать копеек?
Мальчишка удивился.
– Потому что батон стоит восемнадцать рублей, а молоко двадцать восемь семнадцать, это все знают! А мне нужен батон и молоко.
Юля посмотрела на Волкова, а он на нее.
– Ты что, на улице живешь? – тихо спросила Юля. – Родителей нету?
– Я дома живу, – сообщил мальчишка, – почему на улице?
Про родителей он ничего не сказал, но Юля не отставала.
– А родители твои где? Ты почему один ходишь? Ты же маленький еще! Мало ли что может случиться!
– Ничего со мной не случится.
– Тебе сколько лет, Павлик?
– Шесть, – гордо сказал мальчишка. – Бабушка говорит, что я для своего возраста очень самостоятельный.
– Это точно, – согласился Волков неприятным голосом, и Юля ткнула его локтем в бок.
– А бабушка где? Дома?
Мальчишка отвел глаза и стал варежкой смахивать снег с бампера волковской машины.
«Какой то кошмар», – подумал Волков.
– Павлик, где ты живешь? Где твоя бабушка? Давай я тебя домой провожу, а по дороге мы молока купим и батон! Давай?
Чего она к нему привязалась, думал Волков с тоской и гневом. Ну, ничего же нельзя сделать, это ежу ясно!..
Ежу, может быть, и было ясно, но только не его жене. Она всегда отличалась упрямством и все делала так, как считала нужным!..
– Ты почему молчишь, Павлик?
– Юль, мне на работу давно пора, так что… – встрял Волков.
– Бабушка умерла, – вдруг, решившись, сказал мальчишка. – Мне тетя Маша из сто тридцатой объяснила, это значит, что мы с ней долго не увидимся. Ну, с бабушкой, значит. А потом увидимся, сказала тетя Маша, – в королевстве. Я мультик смотрел про Снежную Королеву, и там было королевство, и тетя Маша сказала, что бабушку туда забрали. Только я думаю, что навряд ли она в королевстве. Там холодно и делать нечего. Только колдовать, а бабушка колдовать не умеет.
В голове у Волкова опять ударили в гонг, и лошади понеслись по кругу, стуча копытами.
– Почему бабушка… в королевстве? – спросил он зачем то.
– Не знаю, так тетя Маша сказала.
– В царствии, – поправила Юля тусклым голосом, – в царствии небесном. Так тебе тетя Маша объяснила?
– Точно! – просиял мальчишка. – Как это вы угадали? А я вспоминал, вспоминал!.. Она над нами живет, к бабушке в гости ходит. К ней какой то валет должен прийти, а все никак не идет! А бабушка говорила, что он придет, и тетя Маша сказала, что она раньше надеялась, а потом перестала.

( Read more... )